Важен сам процесс
Туман над рекой был таким густым, что казалось, будто воду и небо кто-то сшил белой шерстяной ниткой. Мы с моим дедом сидели в старой деревянной лодке уже второй час, но поплавки застыли в маслянистой воде без движения. Ни всплеска, ни кругов.
— Это, Антон, называется - «рыба думает», — хрипло сказал дед, поправляя видавшую виды кепку. Он не глядя нашарил в кармане ватника мятую пачку «Примы» и щёлкнул зажигалкой. В тишине утренней реки огонёк показался неправильно ярким.
Я молчал, сжимая удилище так, что побелели костяшки пальцев. Мне было десять, и этот первый выезд на настоящую рыбалку с ночёвкой казался самым важным событием в жизни. Дома остался тёплый плед и мама, которая была уверена, что мы вернёмся простуженными и пустыми.
И тут поплавок моего удилища, грубо вырезанный из сосновой коры, резко нырнул под воду. Не притопился, а именно нырнул, как испуганная лягушка.
— Есть! — выдохнул я, вскакивая на ноги и забыв про все наставления.
Лодка опасно качнулась. Дед даже не шелохнулся, только прищурил один глаз от сигаретного дыма.
— Куда прёшь? Сиди ровно, — буркнул он. — Дай ему погулять. Сейчас сам устанет.
Борьба длилась минут пятнадцать (мне так казалось по крайней мере). То я подтягивал леща к самой поверхности, то он, тяжело ворочаясь в глубине, снова уходил в темноту, сгибая бамбуковое удилище до предела. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, обессилевший, золотистый бок сверкнул у самого борта. Дедушка ловко поддел его старым подсаком.
Это был красавец-лещ почти на два килограмма. Тяжёлый, широкий, он лежал на дне лодки и обиженно шевелил жабрами.
Солнце наконец пробило пелену тумана. Река сразу ожила: запели птицы в прибрежных кустах, где-то далеко затарахтел мотор катера, а наши поплавки вдруг ожили и начали приплясывать. Клёв пошёл. До полудня мы вытащили ещё пару подлещиков, окуня-горбача и десяток плотвичек.
Обратно плыли уже по жаре. Мокрая чешуя леща пахла озоном и тиной. А вечером, на берегу, пока мой дед священнодействовал с котелком, насаживая на рогатины рыбу для копчения, мы варили уху. Настоящую, тройную. Сначала выварили мелочь в марле, потом заложили куски нашего трофея, добавили целую луковицу, морковку и много-много чёрного перца горошком.
Когда разливали по алюминиевым кружкам дымящийся прозрачный янтарный бульон, дед посмотрел на меня и впервые за весь день улыбнулся:
— Ну вот, Антон. Теперь ты понимаешь. Рыбалка — она ведь не про рыбу. Она про вот это всё. Про туман, про ожидание и про то, как дым костра въедается в старую куртку.
Я пил горячую уху, обжигая губы, смотрел на тихую реку и думал, что теперь тоже навсегда пропах этим дымом. И мне это нравилось.
